Философская проза Чехова 1890-1900-х годов

Реферат

Повесть

«Дуэль». Путь к человеческой подлинности

чехов творчество философский повесть

Повести «Дуэль» (1891) и «Палата № 6» написаны непосредственно после поездки на Сахалин и напрямую смыкаются с тем специфическим набором впечатлений, который Чехов вынес из этой поездки. Здесь мы тоже видим разноплановую корреляцию, повести образуют между собой сложный контрапункт (почти как «Степь» и «Скучная история»).

Мрачный колорит ужасных условий человеческого существования, насилия безликой отчуждённой системы над человеком — всё то, что он увидел на Сахалине, прямо отражается в повести «Палата № 6». «Дуэль», напротив, является одним из немногих творений Чехова, в которых человеческое торжествует над пошлым и безликим. Почему именно это относительно оптимистическое произведение пишется сразу после Сахалина (а «Палата № 6» создаётся потом)? На этот вопрос мы постараемся ответить в ходе осмысления художественной структуры повести «Дуэль».

В повести обыгрывается знакомый сюжет столкновения лишнего человека и нигилиста. У Чехова с этими позициями соотносятся служащий министерства финансов Лаевский и зоолог Фон Корен. Возвращение темы лишних людей объясняется характером общей культурно-исторической ситуации: вновь, как и в 1830—1840-е гг., в России наступило время отсутствия цели, большого дела, роли в истории и связанных с этой потерей цели бесплодной внутренней активности, бездеятельности. Собственную жизнь Чехов описывает именно в этих координатах, через призму тургеневского прочтения образа Гамлета. Соотнесённость с типом лишнего человека и с гамлетической темой осознаётся героем «Дуэли» Лаевским.

Здесь важны и принципиальная вторичность этого сюжета (очень многое напрямую отсылает к «Отцам и детям», в том числе заглавная ситуация дуэли), и новые вариации, обусловленные характером 18801890-х гг. Очень многие, если не все, ситуации в произведениях Чехова соотносимы с произведениями предшественников. Это свидетельство исчерпанности существующего порядка жизни: всё давно знакомо, но реальность так и не порождает ничего нового.

Однако теперь проблема отсутствия цели, бесплодно прожитой жизни оказывается присуща не Печориным, не выдающимся людям, а заурядностям — обыкновенному человеку, главному герою всех произведений Чехова. У Лермонтова обыкновенные люди были предельно далеки от такого рода драмы нереализованности; у Чехова эта проблема приобретает тотальный характер, она захватывает всё человечество, но при этом совершенно исчезают Печорины.

7 стр., 3105 слов

Автор и его герой в повести А. И. Куприна «Поединок»

... Гуманистический смысл повести проявляется в противопоставлении армейской среде героя "Поединка" подпоручика Ромашова и его старшего друга офицера Назанского. Критики и историки литературы справедливо отмечали в Ромашове много автобиографических черт Куприна. ... (известно, что дуэли между офицерами, запрещенные ранее, были вновь введены в обиход приказом по военному ведомству, отданным в мае 1894 ...

Бытие обыкновенного человека, склонность жить по штампам, которые приелись даже в литературном контексте, не отменяют действия принципа «нужно индивидуализировать каждый случай», сформулированного в повести «Скучная история». Стереотип и срабатывает, и не срабатывает — в системе персонажей происходит характерная перестановка: либеральный, ориентированный на гуманитарную культуру, на идеалы и чувства Лаевский живёт безнравственной жизнью — он увёз чужую жену, живёт с ней на виду у всех, более того, намерен её бросить, убежать от неё; наследник Базарова Фон Корен, ницшеанец и социал-дарвинист, призывающий к уничтожению слабых и бесполезных обществу людей, — защитник моральной чистоты (у Тургенева именно для Базарова был характерен отказ от принципов нравственности в отношениях полов).

Мир Чехова традиционно характеризуется как мир тотального отчуждения людей, «разрозненности и несливаемости» (А.П. Скафты- мов), глухоты, невозможности и нежелания понять, что происходит в душе другого человека. Именно это качество обычно обнаруживается в его более поздних драматургических шедеврах. Эта же ситуация становится предметом художественной рефлексии в «Дуэли», причём здесь даётся очень специфическая реализация данной проблемы при помощи средств прозаического повествования.

Повесть начинается с последовательной смены точек зрения на центральную коллизию, главный предмет обсуждения и оценки героями этого произведения — историю взаимоотношений Лаевского и Надежды Фёдоровны. Вначале показана точка зрения Лаевского, который жалуется на запутанность своего положения, на то, что ему стала тягостной связь с женщиной, которую он разлюбил. Потом даётся мнение Фон Корена, непримиримо осуждающего Лаевского за его бесполезность, безответственность, за безнравственный характер его отношений с Надеждой Фёдоровной и за то дурное влияние, кото- роё всё это оказывает на окружающих (причем Фон Корен многое угадал очень точно: в том числе то, что Лаевский собирается бежать от любовницы и оправдывает это бегство идеалами и чувствами).

Далее мы смотрим на происходящее глазами Надежды Фёдоровны. И мы не находим тут ничего общего с положением жертвы, существа, как-либо зависимого от выбора Лаевского. Она довольна собой и своей жизнью здесь, убеждена в своей женской привлекательности, в том, что взгляды абсолютно всех мужчин направлены на неё. Даже в её собственном ощущении положения женщины, бежавшей от мужа, мало общего с тем, что мы видим глазами Лаевского. Не женщина, поставленная в непростое положение после того, как она доверилась ему, и полностью зависящая от его выбора. Она чувствует себя этакой роковой женщиной, которой все завидуют под маской неуважения, страха и отчуждения. Её положение открыло ей новый мир желаний и чувственной свободы. И тут мы сталкиваемся с тем, что нельзя было и помыслить изнутри кругозора Лаевского, — мы узнаем о её измене. (Этому можно найти аналог и в обратной перспективе: изнутри кругозора Надежды Фёдоровны нельзя помыслить желания Лаевского бежать от неё — ведь она убеждена в своей женской неотразимости.)

Наконец, еще одна характерная смена точки зрения, которая доводит эту череду смен и переключений до некоего пика — и в некотором смысле до абсурдизации. В главе X к Надежде Федоровне приходит Марья Константиновна, олицетворяющая общественное мнение города. Вопреки собственному ощущению, что она роковая женщина, чьей свободы и боятся, и завидуют, Надежда Фёдоровна слышит упреки совершенно другого порядка: Марья Константиновна обвиняет ее в безвкусии её нарядов, в нечистоплотности их с Лаевским одежды и дома, в том, что она не кормит своего мужчину, в том, что она не скрывает от него женские бытовые секреты.

3 стр., 1419 слов

Федор Михайлович Достоевский

... дается в нравственной атмосфере трагизма, рожденного неотвратимостью гибели личности, ставшей жертвой заблудившегося сознанием. И тут у Достоевского, несомненно, перекличка с гоголевскими «Записками сумасшедшего». Большинство ... потратить для дальнейшего упрочения своего жизненного положения. Немалая по объему повесть состоит из тринадцати глав. Заметно, что в раскрываемом композиции содержании ...

Кругозоры героев принципиально не совпадают, содержание чужого сознания совершенно недоступно — да нередко герой и не желает познавать внутреннюю правду другого человека, это заточение в клетке, «футляре» собственного кругозора обычно добровольное. Между людьми барьеры, преодоление которых требует больших усилий. Апофеозом этой разделённости (или, может быть, её обобщённой метафорой) становится отраженная в названии повести ситуация дуэли двух главных героев.

Но итог произведения связан с преодолением такого отчуждения и — в корреляции с этим — с победой по-настоящему человеческого над бытовым, житейским, низким. Лаевский смог измениться: он начал трудиться (до этого он жил за чужой счет и даже не пытался что- либо сделать для других людей), принял ответственность за Надежду Фёдоровну (от которой он собирался убежать).

Эта перемена, случившаяся с Лаевским, заставила Фон Корена признать свою ошибку, невозможность давать однозначные оценки человеку. Фон Корен скажет в финале: «Никто не знает настоящей правды», и эту фразу можно считать смысловым итогом повести.

Что же случилось с Лаевским? Заметим, что такого рода итог (победа человеческого над пошло-житейским) у Чехова встречается крайне редко — кроме «Дуэли», пожалуй, только в «Даме с собачкой» и «Невесте». И почему повесть с такой развязкой он пишет сразу после мрачных впечатлений от поездки на Сахалин?

В повести, смысловой квинтэссенцией которой стала фраза «никто не знает настоящей правды», всё же есть мера «настоящего», до некоторой степени соотносимая с авторской позицией. Эта мера вносится размышлениями дьякона, персонажа фонового и эксцентричного, но давно признанного литературоведением важным для понимания авторской позиции: «Если бы они с детства знали такую нужду, как дьякон, если бы они воспитывались в среде невежественных, чёрствых сердцем, алчных до наживы, попрекающих куском хлеба, грубых и неотёсанных в обращении, плюющих на пол и отрыгивающих за обедом и во время молитвы, если бы с детства не были избалованы хорошей обстановкой жизни и избранным кругом людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно недостатки и ценили бы то, что есть в каждом из них».

Можно говорить здесь о мере подлинного неблагополучия, может быть, даже подлинной беды, которая не подчиняется общей относительности оценок и мнений. Лаевский изменяется, когда с ним случилось первое в его жизни настоящее несчастье: он узнал об измене Надежды Фёдоровны и почувствовал, что с «этой несчастной, порочной женщиной» его впервые в жизни связывает что-то серьёзное, он не может её потерять и в её измене виноват не меньше неё.

Эта мера подлинного несчастья — один из компонентов сахалинского опыта писателя, определившего тон всего периода зрелого творчества Чехова. Поэтому первым крупным послесахалинским произведением классика стала не «Палата № 6», отражающая мрачные впечатления этой поездки, а «Дуэль», одно из крайне редких у Чехова произведений с позитивным финалом. Такая возможность позитивного и стала первым прямым откликом на появление меры подлинной беды — проблема рутины, скуки, пошлости и безыдеальности оказывается слишком несерьёзной на её фоне. То, что мы обычно считаем важным, «проблемами», оказалось совершенно несущественным; наша борьба с обстоятельствами — барахтанье в мелкой лужице. На фоне того, что писатель увидел на Сахалине, для него это очевидно.

4 стр., 1816 слов

Социальный статус и качество жизни пожилого человека

... и контактов с людьми [4]. старение пожилой социальный пенсионер В организации социальной работы с пожилыми людьми необходимо учитывать всю специфику их социального статуса не только в ... значительную часть населения составляют люди пожилого возраста и, следовательно, есть необходимость специальной организации помощи пожилому человеку. Пожилые люди имеют право на полноценную жизнь, а это возможно ...

2. «Палата № 6». Отражение сахалинских впечатлений

«Палата № 6» (1892) напрямую отражает мрачные впечатления от поездки на Сахалин: у нашей жизни есть страшная изнанка, и многим людям открыта только она, мир им явлен только этой жуткой стороной, и для них нет надежды выйти к чему-то лучшему.

Повесть строится как мрачная притча о бесчеловечном устрой — стве реальности, о бесправии и отсутствии гарантий человеческого бытия перед лицом безликой системы. Сумасшедший дом, метафорически соотносимый с тюрьмой, становится моделью действительности. Прозаический мир раскрывается со страшной стороны: всесильные бесчеловечные структуры, от которых зависит всё происходящее, которые в этой модели реальности по принципу отчуждения вбирают в себя всё существенное, предстают как чудовищные; слабые, обыкновенные люди оказываются перед их лицом абсолютно беспомощными.

«Палата № 6» занимает особое положение в художественном наследии Чехова: в основе повести нетривиальная, небытовая ситуация, симпатии автора на стороне Дон-Кихота, а не Гамлета. То, что мы видим в этом произведении, напоминает скорее мир Гаршина, чем Чехова. Представление о почти метафизическом характере абсурда, о необходимости борьбы, которая утверждается при полном осознании её безнадёждости и в ситуации скомпрометированности героя душевной болезнью, наконец, сам топос сумасшедшего дома — всё это отсылает нас к произведениям Гаршина, в первую очередь к повести «Красный цветок».

Чеховедение давно осмысляет поездку писателя на Сахалин как своеобразную примерку Гамлетом роли Дон-Кихота. Составляющие этой последней позиции мы видим и в художественной концепции «Палаты № 6», прямо соотнесённой с сахалинским опытом.

В основе сюжета повести, как и в «Дуэли», противопоставление двух героев, двух взаимоисключающих представлений о жизни. Доктор Рагин признаёт невозможность противостояния существующему порядку вещей, поэтому отказывается делать даже малое, что в его силах (например, навести порядок в больнице, скажем, удержать сторожа Никиту, который бьёт больных).

Он исповедует философию стоицизма: в бесчеловечном мире можно обрести только внутреннюю свободу, именно на этом, на духовном развитии нужно сконцентрироваться — это действительно достижимо. Нужно терпеливо принимать сложные внешние обстоятельства и не пытаться изменить что-то в мире. Громов категорически не принимает этого примирения с существующим порядком вещей.

Несмотря на то, что эта идеология Рагина скомпрометирована его безвольным характером (философия оправдывает его перед собственной совестью, когда он в очередной раз уступает тому, что ему не нравится), всё же объективно прав именно он: человек действительно не сможет переломить существующий порядок вещей. Пафос борьбы Громова во многом обусловлен его болезненной неадекватностью — его диагноз верен, он в буквальном смысле психически нездоров.

11 стр., 5451 слов

Влияние ролевых компьютерных игр на формирование психологической ...

... исследований и лечь в основу базиса теории влияния компьютерных игр на психику человека. Единственная классификация компьютерных игр, ... компьютерного героя. Здесь очень важно различать понимание ролевой компьютерной игры в жанровой классификации компьютерных игр (RPG - Role Playing Game) и понимание этого класса игр в необходимом нам психологическом смысле. Выделение ролевых компьютерных игр ...

Но всё-таки симпатии автора на стороне Громова, смиряться с существующим устройством человеческого мира нельзя, несмотря на безнадёжность противостояния. Философия Рагина опровергается сюжетно, когда он сам оказывается одним из пациентов собственной больницы, попадает во власть тех обстоятельств, которые раньше не смог исправить. Его стоицизм терпит крах, когда он тоже подвергся насилию, был избит Никитой. Подтверждается предположение Громова, что стоический пафос внутренней свободы, способности подняться над обстоятельствами, контролировать свои ощущения и в них искать счастье, наконец, пафос приятия страдания как необходимой части реальности — всё это обусловлено тем, что Рагин никогда в жизни по-настоящему не страдал, не сталкивался с насилием.

Возможно, мы не можем исправить порядок вещей, безликая система жизни огромна, но мы не имеем нравственного права примиряться с ней. И самая большая подлость заключается в попытке увидеть в этом бесчеловечном строе реальности будто бы присущий ей высокий нравственный смысл — в первую очередь в страдании, когда мы оправдываем его как нечто очищающее человека, способствующее духовному росту, развитию.

3. Проза Чехова конца 1890-х — 1900-х гг. Искусство философской миниатюры

К поздней прозе Чехова относятся «Ионыч» (1898), цикл («маленькая трилогия»), объединяющий рассказы «Человек в футляре», «Крыжовник» и «О любви» (1898), «Душечка» (1899), «Дама с собачкой» (1899), «В овраге» (1900), «Архиерей» (1902), «Невеста» (1903).

Писатель продолжает размышлять над причинами добровольного отказа от человеческой полноценности, запирания себя в «футляре». Философские рассказы, посвящённые теме маленького человека (в первую очередь «маленькая трилогия»), вступают в сложный диалог с ранними чеховскими произведениями, посвященными этой же теме. Как показывает В.И. Тюпа, смеховое, анекдотическое восприятие такого героя в «Человеке в футляре» остаётся в кругозоре рассказчика, авторское прочтение оказывается гораздо шире, вбирает в себя притчевую постановку вопроса, предполагающую, что человек должен примерить к себе эту нравственную коллизию, не смеяться над другим, а задуматься о характере собственного бытия.

Инверсия темы маленького человека, которая наблюдалась уже в раннем творчестве (такой герой теперь вызывает не сочувствие, как это было в классических обращениях к данной теме у Пушкина, Гоголя или раннего Достоевского, а резкую критику со стороны автора), в поздних произведениях Чехова дополняется новыми нюансами. Положение маленького человека объективно изменилось, он больше не жертва большого бесчеловечного мира: всему городу приходится считаться с мнением Беликова, героя «Человека в футляре»; Николай Иванович в «Крыжовнике» почувствовал право говорить тоном человека, обладающего последней истиной, «точно министр».

Объективно-исторические перемены сделали бывшего маленького человека новым хозяином жизни — именно безликая масса таких людей теперь определяет, что правильно, что неправильно, как нужно жить. При этом они так и остались внутренне «маленькими», они не сделали ничего для того, чтобы пройти путь развития, духовного роста, чтобы соответствовать своему новому положению — они весь мир будут загонять в рамки своей ограниченности, в свой «футляр», в свои «три аршина пространства». Больше того, в них так и не произошло «выдавливание из себя раба», они продолжают бояться чего-то действительно серьёзного и важного; теперь они, может быть, не будут раболепствовать, но они будут мстить всему, что выше них.

6 стр., 2552 слов

Ценность человеческой жизни

... ценностью другой человеческой жизни. Абсолютная ценность человека делает его жизнь как ценность особенной, не похожей на все другие. Выше обсуждался вопрос, как понимать абсолютную ценность человека. Теперь подошла очередь определить, что входит в содержание ценностей человеческой жизни. ...

Маленький человек теперь не объект заботы и сочувствия, а враг. Последнюю фазу этой инверсии можно увидеть в прозе 1920— 1930-х гг. (М.М. Зощенко, М.А. Булгаков и др.).

Впрочем, не нужно думать, что Чехов проповедует межчелове- ческое разделение, расслоение, борьбу, что речь идёт о каком-либо высокомерии по отношению к маленькому человеку. Ещё раз подчеркнем, это то, что нужно увидеть в первую очередь в самом себе, раба надо выдавливать из себя. Очень зыбки границы между «маленьким человеком» и «обыкновенным человеком», «человеком без таланта» — главным предметом художественного интереса Чехова. Не будем забывать, что границы понятия «обыкновенный человек» включают и автора. Как преодолеть бытовое, как подняться над рутиной нашей жизни — вот о чём размышляет Чехов. И эта задача действительно очень трудна, гораздо легче оставаться «маленьким человеком», подчиниться пошлости жизни, плыть по течению.

Предметом рассмотрения продолжает оставаться бытовое, тривиальное, бессобытийное. Зададим вопрос: почему «жизненный сор», рутина допускаются здесь в мир искусства? Одного того, что это правда жизни, недостаточно, литература не должна дублировать жизнь, в её поле допускается то, что этого достойно, что действительно важно и интересно, здесь должен быть отбор.

Приведём еще раз купринский пересказ размышлений Чехова по этому поводу: «Зачем это писать, — недоумевал он, — что кто-то сел на подводную лодку и поехал к Северному полюсу искать какого-то примирения с людьми, а в это время его возлюбленная с драматическим воплем бросается с колокольни? Всё это неправда, и в действительности этого не бывает. Надо писать просто: о том, как Пётр Семёнович женился на Марье Ивановне. Вот и всё». Действительно, надо ли искать «примирения с людьми» на Северном полюсе? Нет ли серьёзного, проблемного, связанного с вопросами о смысле жизни в нашей тривиальной, обыденной действительности? Конечно, есть — именно это показывает Чехов, этим он и велик — умением приоткрыть присутствующий в житейской тривиальности экзистенциальный подтекст. Обыденная жизнь с избытком наполнена серьезными проблемами, требующими художественного исследования — и уже в этом контексте можно привлечь в качестве аргумента тот факт, что это и есть правда о нас, то, чем реально наполнена наша обычная жизнь.

Позднее творчество Чехова характеризуется переакцентировкой жанровой системы писателя: теперь притчевое доминирует над анекдотическим. Характеризуя жанровую структуру анекдота и притчи применительно к миру Чехова, В.И. Тюпа указывает следующие важнейшие моменты. Общим для этих жанров является исходное устное бытование, краткость, ёмкость, установка на обобщение основных особенностей бытия человека (с элементами деиндивидуализации).

11 стр., 5121 слов

Проблемы рационального вскармливания детей первого года жизни

... На первом году жизни можно выделить два период: период исключительно молочного питания и период смешанного вскармливания. Исследования показывают, что до 4-5 месяцев женское молоко полностью удовлетворяет потребности ребенка ... образом приспособлено к особенностям пищеварения и обмена веществ ребенка. В нем ... искусственным вскармливанием и асоциальным поведение, жестокостью по отношению к людям и ...

Но анекдот имеет дело с принципиально внешним бытием человека, герой анекдота — всегда «другой», «он» по отношению к автору и читателю (слушателю).

Даже когда мы о самих себе рассказываем в тонах анекдота, мы всегда отчуждаемся от фабулы собственной жизни, говорим о себе как о другом, как о своего рода комической марионетке, лишённой внутреннего содержания. Происходящие в анекдоте события всегда эксцентричны, случайны, незакономерны, окказиональны.

Притча имеет дело с принципиально внутренним бытием человека, герой притчи — «я»; мы должны примерить ситуацию притчи к самим себе, извлечь уроки для себя. Происходящие в притче события закономерны, неслучайны, имеют отношение к вечному, к первоосновам человеческого бытия.

Внешнее и внутреннее, отчужденное и интериоризированное, эксцентрическое и закономерное сложно сочетаются в мире Чехова. Как показывает В.И. Тюпа, диалектика анекдотического и притчевого часто становится сюжетообразующей основой произведений писателя. В «Ионыче» мы видим переход от притчевого к анекдотическому: одарённый, стремящийся к высокому Старцев превращается в обездушенное существо (в конце произведения уже не показывается внутренний мир героя), он потерял даже нормальное человеческое имя, стал Ионычем. В «Даме с собачкой» мы видим движение в противоположную сторону. История начинается как пошлый курортный роман, который можно описать только средствами анекдота (это отражается в том, насколько неиндивидуализированно Гуров видит Анну Сергеевну в начале — как некую «даму с собачкой» — собачка оказывается единственной «характерной чертой»).

Но заканчивается всё победой внутреннего, подлинно человеческого, когда герои решают всерьёз отнестись к своему чувству и изменить жизнь в соответствии с должным.

Обратим внимание на то, как именно окрашена ситуация победы человеческого над бытовым, рутинным, пошлым, над обстоятельствами. Это не преподносится нам как счастливая развязка. Торжествует именно то, что Чехов ищет в человеке, но концовка безрадостная — говоря житейским языком, проблемы у героев только начинаются, совершенно непонятно, как именно они будут выстраивать свою жизнь дальше. Жить по законам пошлости несравнимо легче.

Бытовое предстает у Чехова как нечто безусловное, твердое, са- мовоспроизводящееся, а душевное — нечто неуловимое, необоснованное, эфемерное. Когда человек живёт по законам обыденности, он может плыть по течению, обстоятельства всё делают за него. Жизнь в соответствии с высокими духовными запросами, с тем, что должно, предполагает постоянный труд, непрекращающуюся нравственную работу. Душевное необеспеченно, его нужно поддерживать. Здесь предполагается невозможное усилие вытягивания себя за волосы из болота обыденности — причем не однократное, а постоянно продолжающееся.

Этим объясняется специфический тон развязки «Дамы с собачкой». Нечто похожее можно увидеть в «Дуэли», где в финале путь человека к правде сравнивается с движением лодки, постоянно отбрасываемой назад морскими волнами.

10 стр., 4594 слов

Человек как философская проблема

... человека, провозгласил стремление к счастью основным содержанием человеческой жизни, он усматривал счастье в познании человеком Бога и в уяснении полнейшей зависимости человека. ... план проблемы сущности человека, которая рассматривается им как «единственный, универсальный и высший предмет философии». Но человек для ... дает возможность человеку себя самого сделать не только средством, но и целью своего ...

С этой тематикой прямо соотносится особое прочтение темы счастья в мире Чехова. В уста героя «Крыжовника» Ивана Ивановича Чимши-Гималайского вложены следующие слова, ставшие хрестоматийными: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, — и все обстоит благополучно. Счастья нет и не должно быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом».

Категория счастья оказывается соотнесённой с кругом понятий маленького человека. Мы не можем утверждать, что эти слова героя полностью отражают взгляды автора по поводу категории счастья. Воззрения самого Чехова могут быть сложнее и диалектичнее, но приведённая идея всё же образует один из важнейших центров этой диалектики.

Литература

[Электронный ресурс]//URL: https://psychoexpert.ru/referat/filosofiya-chehova/

1. Скафтымов А.П. О повестях Чехова «Палата № 6» и «Моя жизнь» // Скафтымов А.П. Поэтика художественного произведения. М., 2007. С. 397-417.

2. Катаев В.Б. Проза Чехова: Проблемы интерпретации. М.: Изд-во МГУ, 1979. С. 122140, 182-192.

3. Линков В.Я. Художественный мир прозы А.П. Чехова. М.: Изд-во МГУ, 1982. 126 с.

4. Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа. М., 1989.

5. Якимова Г.А. Рассказы «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» в творчестве А.П. Чехова: (К проблеме системного анализа): автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1995. 17 с.

6. Разумова Н.Е. Повесть А.П. Чехова «Дуэль»: дуэль в большом мире // Русская повесть как форма времени. Томск, 2002.

7. Тамарченко Н.Д. Русская повесть Серебряного века: Проблемы поэтики сюжета и жанра. М.: ИНТРАДА, 2007. 255 с.

8. Казаков А.А. Композиция «Дуэли» А.П. Чехова в свете вопроса о природе авторской позиции // Актуальные проблемы литературоведения и лингвистики. Вып. 9, ч. 1: Литературоведение. Томск, 2008.